Фурсов о войне. Разбор ошибок (5)

Фурсов пишет:

Поскольку Германия не была достаточно готова не только к мировой войне, но и к войне с серьезным противником класса СССР, Британской империи или США, те, кто либо хотел такой войны, пока Райх еще слаб, либо стремился подтолкнуть Гитлера к войне на западе или на востоке, должны были создать у него впечатление об успешной возможности такой войны, подтолкнуть к ней, завлечь в нее. В этом смысле так называемая политика "умиротворения" ("appeasement"), которую проводили по отношению к Гитлеру "западные демократии" и символом которой стал Мюнхен, отнюдь не во всем была проявлением абсолютной слабости и недальновидности. Вместе с этим, то был и в определенной степени рассчитанный курс на создание у Гитлера впечатления, что возможна легкая победа при невмешательстве западных демократий (к тому же, как уже говорилось, с Чехословакией ему передавался в дополнение к немецкому мощный военный потенциал, в котором так нуждался Райх), впечатление, что Запад все проглотит. Но когда Гитлер проглотил англосаксонскую наживку, оказалось, Англия заняла неожиданно жесткую позицию по Польше, и локальное мероприятие Адольфа Алоизовича обернулось не еще одной маленькой победной войной, а мировым конфликтом. По-видимому, так и было задумано. Собственно, так же было задумано и исполнено в случае с мировой войной 1914-1918 гг., когда Англия создала у немцев впечатление, что не вмешается в войну на стороне Франции и России. Ай да англосаксы, ай да сукины дети, заставили Германию дважды наступить на одни и те же грабли.

Здесь достаточно кратко указать на существенные факты, которые игнорирует Фурсов. Английские гарантии Польше были даны публично и официально, Гитлер о них прекрасно знал. Аналогично, Вильгельм II был внятно предупреждён, что на его вторжение в Бельгию Британия ответит объявлением войны. Никто не заставлял Гитлера нападать на Польшу. Никто не заставлял Вильгельма нарушать нейтралитет Бельгии.
Следовательно, тезис, что "Германию заставили дважды наступить на одни и те же грабли" - ложен.

А каковы были тайные мысли Чемберлена, которыми он обосновывал политику умиротворения, мы никогда не узнаем, и на сей счёт можно фантазировать сколько угодно. Фурсов не сказал ничего, что могло бы быть аргументом против традиционного "черчиллевского" объяснения этих событий.

Фурсов о войне. Разбор ошибок (6)

Фурсов пишет:

Августовский договор между Германией и СССР, конечно, развязывал Гитлеру руки в отношении Польши. Сталин, однако, сделал ход, который навсегда похоронил возможность в будущем обвинить его в развязывании мировой войны: советские войска были введены на польскую землю только тогда, когда Польша перестала существовать как государство. Вся вина теперь ложилась на Гитлера.

Здесь Фурсов смешивает два разных высказывания:
1) Я, Фурсов, не считаю Сталина виновным в развязывании мировой войны, так как Сталин не нападал на Польшу.
2) Никто в мировом сообществе не может найти повода обвинить Сталина в развязывании мировой войны.
Касательно пункта (2) мы знаем, что это не так. Кое-кто всё-таки обвиняет Сталина и в агрессии против Польши, и в развязывании войны. И будут ещё долго обвинять.
Чтобы действительно предотвратить появление таких обвинений, Сталин должен был не подписывать секретный протокол к пакту Молотова-Риббентроппа, не вводить войска на территорию Польши без согласия польского правительства, признавать польское правительство в изгнании, не устраивать совместных парадов с вермахтом и т.д. Мы знаем, почему Сталин поступил иначе: контроль над дополнительными территориями и населением был для него важнее, чем репутация миролюбивого и соблюдающего все договоры политика.

Фурсов о войне. Разбор ошибок (7)

Фурсов пишет:

С объективной научной точки зрения по степени искажения реальности разницы между сталинской схемой "борьбы с врагами народа" и антисталинской схемой зрелой номенклатуры "преступлений культа личности" нет. Как между этими двумя и различными западными пустышками с фальшивым душком вроде "Большого террора" Р.Конквеста и подобного рода интерпретациями.

Итак, Фурсов на полном серьёзе утверждает, что сталинская схема "борьбы с врагами народа" ничуть не дальше от истины, чем концепция Роберта Конквеста. Однако между этими концепциями всё-таки есть очевидная разница: книгам и статьям Конквеста не понадобилась цензура и физическое уничтожение идейных оппонентов, чтобы добиться признания в академическом мире. В условиях интеллектуальной свободы, когда кто угодно может как угодно критиковать кого угодно, Конквест сумел завоевать международный авторитет. А вот сочинения ортодоксальных сталинских пропагандистов могли иметь вес только в условиях идеологической монополии. Любое сопоставление текста, написанного в рамках сталинской схемы, с критикой неподцензурного автора моментально выявляло полную научную несостоятельность официальной советской доктрины. Именно поэтому коммунистическая пропаганда нуждалась в цензуре, в уничтожении инакомыслящих. Конквест же отлично обходится и без этого, следовательно, его концепция на порядок серьёзнее и жизнеспособнее.

Более того, сталинская схема "борьбы с врагами народа" нуждалась не только в уничтожении независимой критики, но и в засекречивании старых версий своей собственной, родной советской идеологической продукции. Я не отрицаю за партией права изменить свою точку зрения на какой-либо вопрос, но зачем скрывать прежнюю позицию? Допустим, раньше Ежов и Тухачевский считались героями революции, а теперь выянилось, что они предатели. Почему же вместо того, чтобы написать в энциклопедии, мол, "этот человек занимал в советском государстве высокие посты, но потом совершил измену и был расстрелян", ему вообще не посвящают никакой статьи, как будто его и не было? Какой смысл в том, что в первом издании БСЭ статья "чеченцы" есть, а во втором - нет? К чему эти умолчания? Ответ прост: люди, изготавливавшие сталинскую пропаганду, вполне понимали её лживость, непоследовательность, подделанность под потребности текущего момента. Они также понимали, что эта лживость станет очевидной для любого человека, который ознакомится с тем, как советская версия истории менялась от года к году. Засекречивания и умолчания были предназначены именно для того, чтобы предотвратить разоблачение этой лжи. Очевидно, что Конквест в подобных приёмах не нуждается, да и не может их использовать, ибо они погубили бы его репутацию. Его старые сочинения не засекречены, и если то, что в них написано, противоречит нынешним словам Конквеста, он вынужден объяснить, когда и как изменил свою позицию. При таких ограничениях по-настоящему не заврёшься. Следовательно, если в его сочинениях и есть ложь, её несопоставимо меньше, чем в официальной сталинской апологетике.

Именно поэтому работы историка, завоевавшего международное признание в условиях интеллектуальной свободы, с объективной научной точки зрения очень сильно отличаются от сталинской пропаганды, внутренне противоречивой и способной выжить только в условиях идеологической монополии.