Из книги Томаса ди Лоренцо
Dec. 23rd, 2005 01:17 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
conceptualistЧитаю Томаса ди Лоренцо, "How Capitalism Saved America".
Ди Лоренцо пишет удивительные вещи про первые британские колонии на атлантическом побережье - виргинский Джеймстаун (1607) и Плимут в Новой Англии (1620). Как известно, в этих колониях сначала была очень высокая смертность. В Джеймстауне из 104 поселенцев первой партии через полгода в живых осталось только 38. Два года спустя приехала вторая партия, порядка 500 человек, и из них за 6 месяцев умерло 440. Из тех, кто приплыл в Плимут на "Мэйфлауэре", половина умерла за несколько первых месяцев. Но это широко известные факты.
А вот неожиданное. Сами поселенцы в своих записях указывали, что земля, куда они приехали, очень богата, но они погибают в ней от недостаточного трудолюбия. Когда в 1611 в Виргинию приехал высокий маршал колонии, присланный из Британии сэр Томас Дэйл (Dale), он отметил, что хотя большиство поселенцев уже умерло от голода, те, кто остался, проводят большую часть времени, играя на улицах в разные игры. И он увидел причину этого в общественной собственности. В течение нескольких лет, всё, что колонисты производили, шло в общие закрома, откуда часть этих благ должна была поступать собственникам Виргинской компании, а остальное - распределяться между поселенцами поровну. У них не было прав собственности на земельные участки и на непосредственные плоды их труда. И историки XIX века, пишет ди Лоренцо, осознавали связь между отстутствием прав собственности и недостаточными трудовыми усилиями: колонисты просто отлынивали от работы, надеясь, что смогут жить за счёт общего фонда, куда вклад внесут другие. Например, об этом писали Филип Брюс, Гэри Уолтон и Хью Рокофф (Bruce, Walton, Rockoff).
И, увидев это, сэр Томас Дэйл ввел новую систему: выделил каждому поселенцу по 3 акра земли и обязал платить в пользу колонии ежегодно 2,5 барреля зерна, а остаток урожая разрешил забирать себе. И Джеймстаун начал процветать. Тогда в 1614 эти трёхакровые участки передали колонистам уже не в "личное пользование", а в полноценную собственность; в 1618 разрешили брать уже по 50 акров; а к 1623 вся земля в округе Джеймстауна уже была частной.
То же самое чуть позже произошло и в Плимуте. Колониальная компания, опасаясь, что поселенцы ничего ей не принесут, обязала их учредить коллективное хозяйство и передавать все созданные богатства в общий фонд. Об этом ди Лоренцо пишет, ссылаясь на "The Noblest Triumph" Тома Бетхелла (Bethell). Эта система быстро довела колонию до нищеты. Дошло до того, что, по словам плимутского губернатора Вильяма Брэдфорда (Bradford), некоторые поселенцы шли к индейцам наниматься лесорубами и водоносами, а другие воровали у индейцев еду, днём и ночью. Брэдфорд, однако, убедил инвесторов поменять стратегию и предоставить каждой семье собственный земельный участок. После этого дела пошли на лад. Брэдфорд написал знаменитую книгу; он за 300 лет до Хайека выводил коллективистскую политику из "самонадеянности Платона" и обвинял тех, кто рассчитывал на её результативность в том, что они считают себя "мудрее Бога".
"Бог в своей мудрости увидел для них другой, более подходящий путь", - писал Брэдфорд о "пилигримах" и об успешной реформе, которую они пережили.
Через некоторое время в Новой Англии, как и в Виргинии, частные фермерские хозяйства стали преобладающими.
Капитализм спас Америку.
Ди Лоренцо пишет удивительные вещи про первые британские колонии на атлантическом побережье - виргинский Джеймстаун (1607) и Плимут в Новой Англии (1620). Как известно, в этих колониях сначала была очень высокая смертность. В Джеймстауне из 104 поселенцев первой партии через полгода в живых осталось только 38. Два года спустя приехала вторая партия, порядка 500 человек, и из них за 6 месяцев умерло 440. Из тех, кто приплыл в Плимут на "Мэйфлауэре", половина умерла за несколько первых месяцев. Но это широко известные факты.
А вот неожиданное. Сами поселенцы в своих записях указывали, что земля, куда они приехали, очень богата, но они погибают в ней от недостаточного трудолюбия. Когда в 1611 в Виргинию приехал высокий маршал колонии, присланный из Британии сэр Томас Дэйл (Dale), он отметил, что хотя большиство поселенцев уже умерло от голода, те, кто остался, проводят большую часть времени, играя на улицах в разные игры. И он увидел причину этого в общественной собственности. В течение нескольких лет, всё, что колонисты производили, шло в общие закрома, откуда часть этих благ должна была поступать собственникам Виргинской компании, а остальное - распределяться между поселенцами поровну. У них не было прав собственности на земельные участки и на непосредственные плоды их труда. И историки XIX века, пишет ди Лоренцо, осознавали связь между отстутствием прав собственности и недостаточными трудовыми усилиями: колонисты просто отлынивали от работы, надеясь, что смогут жить за счёт общего фонда, куда вклад внесут другие. Например, об этом писали Филип Брюс, Гэри Уолтон и Хью Рокофф (Bruce, Walton, Rockoff).
И, увидев это, сэр Томас Дэйл ввел новую систему: выделил каждому поселенцу по 3 акра земли и обязал платить в пользу колонии ежегодно 2,5 барреля зерна, а остаток урожая разрешил забирать себе. И Джеймстаун начал процветать. Тогда в 1614 эти трёхакровые участки передали колонистам уже не в "личное пользование", а в полноценную собственность; в 1618 разрешили брать уже по 50 акров; а к 1623 вся земля в округе Джеймстауна уже была частной.
То же самое чуть позже произошло и в Плимуте. Колониальная компания, опасаясь, что поселенцы ничего ей не принесут, обязала их учредить коллективное хозяйство и передавать все созданные богатства в общий фонд. Об этом ди Лоренцо пишет, ссылаясь на "The Noblest Triumph" Тома Бетхелла (Bethell). Эта система быстро довела колонию до нищеты. Дошло до того, что, по словам плимутского губернатора Вильяма Брэдфорда (Bradford), некоторые поселенцы шли к индейцам наниматься лесорубами и водоносами, а другие воровали у индейцев еду, днём и ночью. Брэдфорд, однако, убедил инвесторов поменять стратегию и предоставить каждой семье собственный земельный участок. После этого дела пошли на лад. Брэдфорд написал знаменитую книгу; он за 300 лет до Хайека выводил коллективистскую политику из "самонадеянности Платона" и обвинял тех, кто рассчитывал на её результативность в том, что они считают себя "мудрее Бога".
"Бог в своей мудрости увидел для них другой, более подходящий путь", - писал Брэдфорд о "пилигримах" и об успешной реформе, которую они пережили.
Через некоторое время в Новой Англии, как и в Виргинии, частные фермерские хозяйства стали преобладающими.
Капитализм спас Америку.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2005-12-23 04:24 pm (UTC)no subject
Date: 2005-12-25 07:11 pm (UTC)Еще раз о Востоке и Западе
Date: 2005-12-24 05:16 pm (UTC)Хорошее совпадение.
"Сравнив демографическую статистику разных европейских стран за период со второй половины XVIII до начала ХХ в., Дж. Хайнал показал, [1] что эти страны распадаются на две большие группы, разделительную линию между которыми он провел в направлении от Санкт-Петербурга до Триеста. К востоку от этой линии господствовала ориентация на раннюю и универсальную брачность. Уже в возрасте 25 лет от 85 до 95 % женщин и около 70 – 80 % мужчин состояли в браке. В течение жизни вне брака оставались в основном лишь те, кто имел к этому какие-то биологические препятствия (от одного до нескольких процентов). В западной части Европы возраст первого брака был гораздо выше: к 25 годам около половины мужчин и порядка 30 – 40 % женщин еще не вступали в брак. Не было там и установки на всеобщую брачность: до конца репродуктивного периода оставались одинокими от 10 до 20 % мужчин и женщин. Несколькими примерами Дж. Хайнал продемонстрировал, что восточноевропейская модель была свойственна также и другим регионам мира, в то же время западная модель была уникальным явлением, и за пределами Европы она наблюдалась лишь в тех странах, которые были населены выходцами из нее и входили в состав западной цивилизации: США, Канаде, Австралии. Таким образом, брачное поведение западноевропейцев ("европейская брачная модель", как предложил именовать ее сам Дж. Хайнал) отличало их от всего остального мира....
.....пять основных типов домохозяйства в зависимости от родственных связей между его членами. Первый тип составляло хозяйство, ведомое одиноким человеком (single). Второй тип – хозяйство, члены которого могли быть родственниками, но не образовывали брачных пар (no family). Третий тип – хозяйство на основе одной брачной пары с детьми (simple family). Четвертый тип – расширенное (extended) хозяйство, в котором помимо брачной пары были и другие родственники (холостые или вдовые). Пятый тип – многосемейное (multiple family) хозяйство, в котором было несколько брачных пар. В свою очередь это тип подразделялся на несколько подтипов. Такое хозяйство могло включать семьи родителей и одного из детей (stem family - корневая семья), семьи двух и более женатых братьев (этот подтип традиционно обозначается французским термином frereche – братчина), или представлять собой большую патриархальную семью – родителей и нескольких женатых сыновей (joint family - совместная семья).
....Тем не менее достаточно очевидны психологические различия, вытекающие из этих моделей. На Западе сыновья, лишенные недвижимого наследства, вынуждены были больше рассчитывать на свои силы, что содействовало развитию индивидуализма и предприимчивости. На Востоке требовались другие психологические черты – умение ладить с многочисленными родственниками и подчиняться авторитету старшего, а затем умение навязывать свою волю младшим ради поддержания порядка в семье и хозяйстве. С этим же была связана и привычка рассчитывать на своеобразный гарантированный минимум, причитающийся каждому уже по праву рождения."
И еще одна цитата:
"...имеющиеся данные по Восточной Европе фиксируют на протяжении XVII – первой половины XIX в. возрастание процента многосемейных дворов, а не убывание, как можно было бы ожидать в духе гипотезы о постепенно изживаемых патриархальных традициях. Эта тенденция подтверждается результатами автора этих строк: в изученной нами белорусской микропопуляции в 1740 г. доли простых и многосемейных дворов составляли соответственно 56,5 и 34,8 %, [60] а в 1834 г. – 21,3 и 51,7 %."