Впечатления от Тарле
Oct. 13th, 2005 05:34 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
conceptualistНедавно я прочитал "Европу в эпоху империализма", сочинение Евгения Тарле. (//Тарле Е.В. ПОЛИТИКА: История территориальных захватов. XV-XX века: Сочинения. - М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2001. - 800 с. Серия "Антология мысли").
Это одно из трёх произведений, напечатанных под одной обложкой. Два других - "Очерки истории колониальной политики западноевропейских государств" и "Граф С.Ю.Витте. Опыт характеристики внешней политики". Но здесь я говорю не о них.
Под "эпохой империализма" Тарле, подчиняясь требованиям советской историографии, подразумевает период 1871-1918. Нет нужды лишний раз говорить, что это время величайших поражений либерализма и капитализма, время формирования идейного базиса националистических и коммунистических диктатур. Как могла либеральная цивилизация XIX века низвергнуться со своих высот в пучину социальной демагогии, тирании и мировых войн - этот вопрос будет интересовать любителей истории ещё очень долго. И естественно, что я ожидал найти в работе Тарле массу интересных деталей об этой переломной эпохе.
И действительно, нашёл. Столь детальное описание фашодского, марокканского, агадирского и боснийского кризиса, а также дипломатической подоплеки итало-турецкой и балканской войн мне раньше не встречалось. Ещё интересней было познакомиться с портретом Вильгельма II, который рисует Тарле. По его мнению, основным качеством этого кайзера был инстинкт самосохранения, граничащий с откровенной трусостью. Пропагандируя строительство подводных лодок и цеппелинов, Вильгельм ни разу не совершил ни воздушного перелёта, ни подводного плавания. В отличие от всех остальных глав правительств стран - основных участников мировой войны, включая 77-летнего Клемансо, кайзер ни разу не был на передовой. Когда в Берлине началась революция, он, не дожидаясь развязки событий, моментально бежал в Голландию, оставив в немецкой столице даже свою жену. Постоянно провозглашая себя абсолютным монархом, он ни разу не рискнул нарушить конституцию, а когда против него в 1908 сложился тактический союз всех фракций рейхстага, Вильгельм полностью уступил ему и даже пошёл на унизительные извинения. Что же касается авантюристической внешней политики кайзера, то она по мнению Тарле, была продиктована не готовностью встречать и преодолевать опасности, а неумением их распознать, то есть глупостью и самонадеянностью, которые были второй ключевой чертой немецкого императора. Я признаю это описание убедительным: видно, что все факты в него укладываются.
Но самое интересное в книге Тарле - это описание английской политики в 1900-е годы, при Эдуарде VII. Прежде всего, меня удивило, что этот монарх, вопреки существующему с XVII века в Британии порядку, принимал активнейшее участие в управлении страной и фактически безраздельно руководил дипломатией. Далее, основой этой эдвардианской политики была убеждённость в неизбежности будущей войны с Германией. И ради подготовки к этой войне британское правительство совершило беспрецедентные уступки своим оппонентам за пределами страны (благодаря чему были заключены соглашения с Францией в 1904 и Россией в 1907) и внутри (усиление автономии Южной Африки и Ирландии, а главное - стремительное сооружение "социального государства" с резким повышением налогов, которое осуществил секретарь казначейства Ллойд Джордж). Так была создана Антанта, а внутри Британии была достигнута определённая консолидация общества. Конечно, за это пришлось заплатить очень дорого. Не говоря о том, что была запрограммирована потеря Южной Африки и Ирландии, пришлось уничтожить законодательную власть палаты лордов, отказавшейся утверждать "народный бюджет". В сущности, партия вигов-либералов совершила в эти годы политическое самоубийство: взявшись осуществлять умеренно-социалистическую экономическую программу, она утратила собственное идеологическое лицо, и её ниша в двухпартийной системе вскоре была захвачена лейбористами. А по большому счёту, надо признать, что эти реформы покончили и с самой Британской империей как лидером мировой экономики и политики. Перейдя к социал-демократической модели, эта страна обрекла себя на замедление экономического роста, на распространение в массах иждивенчески-потребительского менталитета; она начала вырождаться в сонное стерильное царство патернализма и ложного гуманизма, где убаюканные "социальной безопасностью" граждане уже не интересуются ни рискованными новаторскими проектами, ни будущим своих внуков. Теперь они будут занимать, а не одалживать; перестраховываться, а не инвестировать в рискованные дела; связывать надежды на будущее с собесом, а не с собственными детьми...
Но в краткосрочном периоде, для мобилизации всех ресурсов на борьбу с Германией, это именно то, что надо. Эта ставка сработала: англичане действительно добились разгрома Германии. Пригодилась и Антанта, и лояльность населения, недостаток которой сыграл во время этой войне такую роковую роль в судьбе русской, немецкой и австрийской империи. Другое дело, стоило ли оно того? Были ли англо-германские противоречия такими уж неразрешимыми, что тотальная война на уничтожение стала неизбежной?
Тарле утверждает, что были. Он пишет, что с 1890-х сбыт английских товаров по всему миру резко затруднился из-за возросшей немецкой конкуренции. По его словам, дело уже шло чуть ли не к краху всей британской индустрии, а этот крах вызвал бы возмущение рабочих и революцию. При этом захват рынков немецкими компаниями Тарле склонен объяснять тем, что во-первых, в Германии была ниже зарплата, а во-вторых там был гораздо лучше поставлен сбыт: было больше хорошо подготовленных коммивояжеров, шире практиковалась продажа в кредит и т.д. Честно говоря, мне это объяснение кажется несерьёзным; оно не похоже на главную причину Великой войны. Накопление капитала и рост производительности труда в Германии никак не могло разорить Англию. Допустим, определённое изменение технологий сделало бесперспективным существование некоторых промышленных мощностей Англии, а на Германии, в силу её относительно меньшей индустриализованности, этот эффект сказался меньше. Что здесь экстраординарного, откуда здесь может возникнуть систематическая, повторяющаяся угроза для британской экономики? Пусть отдача от старых инвестиций сошла на ноль - мы сделаем новые капиталовложения, и они будут ничем не хуже германских. А уж перенять немецкие технологии маркетинга - это должно быть совсем просто. Я готов поверить Тарле, что в те годы английские политики и промышленники были действительно обеспокоены тем, о чём он пишет. Но суть явления, вызвавшего их беспокойство, очевидно, иная.
Я предположил бы, что дело не в "разорительной немецкой конкуренции", а просто в том, что рост германской экономики был быстрее, чем английской; а вслед за промышленным ростом шло перераспределение политического и экономического влияния. В частности, это перераспределение проявлялось в том, что в германском военном бюджете вдруг стали скапливаться всё нарастающие суммы, достаточные для создания военного флота, сопоставимого с английским, что раньше казалось немыслимым. В чём же была причина этой разницы в темпах роста? Ясно, что не в сравнительном уровне экономической свободы - английская экономика была свободнее. Ясно, что не в том, что бедные страны при прочих равных условиях растут быстрее богатых - если б так, то по мере приближения к английскому уровню богатства германские темпы роста снижались бы, устраняя у англичан основание для беспокойства. Решающим фактором было что-то другое. Что же? Здесь у меня две гипотезы.
1. Немцы больше работали. Я не знаю, как в 1900 отличалась средняя продолжительность рабочего дня в Англии и Германии. Возможно, в Германии он был длиннее. Если так, это может объясняться либо особенностями рабочего законодательства, либо особенностями структуры предпочтений среднего британца и среднего немца. Если, сравнительно с англичанином, средний немец ценил доход выше, а свободное время -ниже, такая ситуация могла привести к тому, что накопленный капитал и производство товаров в Германии возрастали бы быстрее, чем в Англии.
2. Немцы больше сберегали. Разница в нормах сбережения объясняется либо наличием разных режимов налогообложения и регулирования экономики, либо различием в структуре предпочтений жителей разных стран. Первое менее вероятно: в Германии, судя по всему, институциональные условия для накопления капитала были не лучше, чем в Британии. А вот второе вполне реально. Широко известно, что в разных странах типичные потребители имеют разное временное предпочтение, разный горизонт планирования. Если они ценят будущие блага высоко в сравнении с настоящими, они будут делать больше сбережений, а это содействует увеличению инвестиций, ускоренному накоплению капитала и росту производительности труда. Если же в данной стране живут "временщики", которых интересует только сегодняшний уровень потребления, их сбережения будут незначительны и, возможно недостаточны даже для восстановления амортизирующегося капитала. В такой ситуации страна может переживать экономический спад, даже несмотря на идеальную экономическую политику правительства (впрочем, такие примеры в истории не зафиксированы). Гипотеза, что немцы, в среднем, имели более низкое временное предпочтение и более высокую норму сбережений, на мой взгляд, лучше всего объясняет описанный выше эффект ускоренного роста германской экономики.
Этого, конечно, у Тарле нет. Его понимание экономических закономерностей вовсе не австрийское, а скорее, марксистское, с элементами меркантилизма. Тем не менее, его работы стоит читать хотя бы ради прекрасного языка, оригинальных психологических портретов, и духа эпохи, переданного цитатами из многих статей и речей прошлого.
Это одно из трёх произведений, напечатанных под одной обложкой. Два других - "Очерки истории колониальной политики западноевропейских государств" и "Граф С.Ю.Витте. Опыт характеристики внешней политики". Но здесь я говорю не о них.
Под "эпохой империализма" Тарле, подчиняясь требованиям советской историографии, подразумевает период 1871-1918. Нет нужды лишний раз говорить, что это время величайших поражений либерализма и капитализма, время формирования идейного базиса националистических и коммунистических диктатур. Как могла либеральная цивилизация XIX века низвергнуться со своих высот в пучину социальной демагогии, тирании и мировых войн - этот вопрос будет интересовать любителей истории ещё очень долго. И естественно, что я ожидал найти в работе Тарле массу интересных деталей об этой переломной эпохе.
И действительно, нашёл. Столь детальное описание фашодского, марокканского, агадирского и боснийского кризиса, а также дипломатической подоплеки итало-турецкой и балканской войн мне раньше не встречалось. Ещё интересней было познакомиться с портретом Вильгельма II, который рисует Тарле. По его мнению, основным качеством этого кайзера был инстинкт самосохранения, граничащий с откровенной трусостью. Пропагандируя строительство подводных лодок и цеппелинов, Вильгельм ни разу не совершил ни воздушного перелёта, ни подводного плавания. В отличие от всех остальных глав правительств стран - основных участников мировой войны, включая 77-летнего Клемансо, кайзер ни разу не был на передовой. Когда в Берлине началась революция, он, не дожидаясь развязки событий, моментально бежал в Голландию, оставив в немецкой столице даже свою жену. Постоянно провозглашая себя абсолютным монархом, он ни разу не рискнул нарушить конституцию, а когда против него в 1908 сложился тактический союз всех фракций рейхстага, Вильгельм полностью уступил ему и даже пошёл на унизительные извинения. Что же касается авантюристической внешней политики кайзера, то она по мнению Тарле, была продиктована не готовностью встречать и преодолевать опасности, а неумением их распознать, то есть глупостью и самонадеянностью, которые были второй ключевой чертой немецкого императора. Я признаю это описание убедительным: видно, что все факты в него укладываются.
Но самое интересное в книге Тарле - это описание английской политики в 1900-е годы, при Эдуарде VII. Прежде всего, меня удивило, что этот монарх, вопреки существующему с XVII века в Британии порядку, принимал активнейшее участие в управлении страной и фактически безраздельно руководил дипломатией. Далее, основой этой эдвардианской политики была убеждённость в неизбежности будущей войны с Германией. И ради подготовки к этой войне британское правительство совершило беспрецедентные уступки своим оппонентам за пределами страны (благодаря чему были заключены соглашения с Францией в 1904 и Россией в 1907) и внутри (усиление автономии Южной Африки и Ирландии, а главное - стремительное сооружение "социального государства" с резким повышением налогов, которое осуществил секретарь казначейства Ллойд Джордж). Так была создана Антанта, а внутри Британии была достигнута определённая консолидация общества. Конечно, за это пришлось заплатить очень дорого. Не говоря о том, что была запрограммирована потеря Южной Африки и Ирландии, пришлось уничтожить законодательную власть палаты лордов, отказавшейся утверждать "народный бюджет". В сущности, партия вигов-либералов совершила в эти годы политическое самоубийство: взявшись осуществлять умеренно-социалистическую экономическую программу, она утратила собственное идеологическое лицо, и её ниша в двухпартийной системе вскоре была захвачена лейбористами. А по большому счёту, надо признать, что эти реформы покончили и с самой Британской империей как лидером мировой экономики и политики. Перейдя к социал-демократической модели, эта страна обрекла себя на замедление экономического роста, на распространение в массах иждивенчески-потребительского менталитета; она начала вырождаться в сонное стерильное царство патернализма и ложного гуманизма, где убаюканные "социальной безопасностью" граждане уже не интересуются ни рискованными новаторскими проектами, ни будущим своих внуков. Теперь они будут занимать, а не одалживать; перестраховываться, а не инвестировать в рискованные дела; связывать надежды на будущее с собесом, а не с собственными детьми...
Но в краткосрочном периоде, для мобилизации всех ресурсов на борьбу с Германией, это именно то, что надо. Эта ставка сработала: англичане действительно добились разгрома Германии. Пригодилась и Антанта, и лояльность населения, недостаток которой сыграл во время этой войне такую роковую роль в судьбе русской, немецкой и австрийской империи. Другое дело, стоило ли оно того? Были ли англо-германские противоречия такими уж неразрешимыми, что тотальная война на уничтожение стала неизбежной?
Тарле утверждает, что были. Он пишет, что с 1890-х сбыт английских товаров по всему миру резко затруднился из-за возросшей немецкой конкуренции. По его словам, дело уже шло чуть ли не к краху всей британской индустрии, а этот крах вызвал бы возмущение рабочих и революцию. При этом захват рынков немецкими компаниями Тарле склонен объяснять тем, что во-первых, в Германии была ниже зарплата, а во-вторых там был гораздо лучше поставлен сбыт: было больше хорошо подготовленных коммивояжеров, шире практиковалась продажа в кредит и т.д. Честно говоря, мне это объяснение кажется несерьёзным; оно не похоже на главную причину Великой войны. Накопление капитала и рост производительности труда в Германии никак не могло разорить Англию. Допустим, определённое изменение технологий сделало бесперспективным существование некоторых промышленных мощностей Англии, а на Германии, в силу её относительно меньшей индустриализованности, этот эффект сказался меньше. Что здесь экстраординарного, откуда здесь может возникнуть систематическая, повторяющаяся угроза для британской экономики? Пусть отдача от старых инвестиций сошла на ноль - мы сделаем новые капиталовложения, и они будут ничем не хуже германских. А уж перенять немецкие технологии маркетинга - это должно быть совсем просто. Я готов поверить Тарле, что в те годы английские политики и промышленники были действительно обеспокоены тем, о чём он пишет. Но суть явления, вызвавшего их беспокойство, очевидно, иная.
Я предположил бы, что дело не в "разорительной немецкой конкуренции", а просто в том, что рост германской экономики был быстрее, чем английской; а вслед за промышленным ростом шло перераспределение политического и экономического влияния. В частности, это перераспределение проявлялось в том, что в германском военном бюджете вдруг стали скапливаться всё нарастающие суммы, достаточные для создания военного флота, сопоставимого с английским, что раньше казалось немыслимым. В чём же была причина этой разницы в темпах роста? Ясно, что не в сравнительном уровне экономической свободы - английская экономика была свободнее. Ясно, что не в том, что бедные страны при прочих равных условиях растут быстрее богатых - если б так, то по мере приближения к английскому уровню богатства германские темпы роста снижались бы, устраняя у англичан основание для беспокойства. Решающим фактором было что-то другое. Что же? Здесь у меня две гипотезы.
1. Немцы больше работали. Я не знаю, как в 1900 отличалась средняя продолжительность рабочего дня в Англии и Германии. Возможно, в Германии он был длиннее. Если так, это может объясняться либо особенностями рабочего законодательства, либо особенностями структуры предпочтений среднего британца и среднего немца. Если, сравнительно с англичанином, средний немец ценил доход выше, а свободное время -ниже, такая ситуация могла привести к тому, что накопленный капитал и производство товаров в Германии возрастали бы быстрее, чем в Англии.
2. Немцы больше сберегали. Разница в нормах сбережения объясняется либо наличием разных режимов налогообложения и регулирования экономики, либо различием в структуре предпочтений жителей разных стран. Первое менее вероятно: в Германии, судя по всему, институциональные условия для накопления капитала были не лучше, чем в Британии. А вот второе вполне реально. Широко известно, что в разных странах типичные потребители имеют разное временное предпочтение, разный горизонт планирования. Если они ценят будущие блага высоко в сравнении с настоящими, они будут делать больше сбережений, а это содействует увеличению инвестиций, ускоренному накоплению капитала и росту производительности труда. Если же в данной стране живут "временщики", которых интересует только сегодняшний уровень потребления, их сбережения будут незначительны и, возможно недостаточны даже для восстановления амортизирующегося капитала. В такой ситуации страна может переживать экономический спад, даже несмотря на идеальную экономическую политику правительства (впрочем, такие примеры в истории не зафиксированы). Гипотеза, что немцы, в среднем, имели более низкое временное предпочтение и более высокую норму сбережений, на мой взгляд, лучше всего объясняет описанный выше эффект ускоренного роста германской экономики.
Этого, конечно, у Тарле нет. Его понимание экономических закономерностей вовсе не австрийское, а скорее, марксистское, с элементами меркантилизма. Тем не менее, его работы стоит читать хотя бы ради прекрасного языка, оригинальных психологических портретов, и духа эпохи, переданного цитатами из многих статей и речей прошлого.
