Из неопубликованного
Jan. 3rd, 2005 07:53 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
conceptualistМоё прошлогоднее письмо в журнал "Эксперт":
Уважаемая редакция журнала!
В 41-м номере «Эксперта» опубликована статья Игоря Богацкого «Призрак новой идеологии». Автор предполагает, что многие проблемы современного мира могут быть разрешены новой идеологией под условным названием «национал-либерализм», которая должна гарантировать индивидуальные права личности, одновременно побуждая граждан к более энергичному и самоотверженному, «витальному» поведению. В общей форме этот тезис, конечно, правилен. Однако примерное изображение контуров данной доктрины получилось у господина Богацкого крайне расплывчатым и провоцирующим весьма опасные трактовки.
Автор говорит о новом понимании либерализма, но даже приблизительно не указывает, в чем же этот новый либерализм должен состоять. Ясно, что мы должны отказаться «от многих либеральных принципов и стандартов, которым следуют Европе». Но от чего конкретно? И есть ли то, от чего отказываться ни в коем случае нельзя? В статье Богацкого не упомянуты ни частная собственность, ни свобода слова, ни верховенство закона, ни фритредерство. Как автор относится к этим ценностям, непонятно, и возникает подозрение, что при конструировании «либерализма нового типа» он готов пожертвовать именно ими – то есть тем, что составляет сущность свободы.
А ведь европейский либерализм действительно необходимо очистить от множества социалистических уродств, наросших за последние полтора века. Сегодняшние европейские «либералы», как правило, проповедуют и реализуют программу, которая в 19 веке считалась бы социалистической. Классический либерализм несовместим с перераспределением доходов и массовыми социальными программами, с государственным контролем над инфраструктурными отраслями, с существованием центральных банков. Подлинно либеральные принципы прямо запрещают чиновникам осуществлять «промышленную политику», субсидировать сельское хозяйство, регулировать «естественные монополии», вводить импортные квоты или ограничивать слияния и поглощения компаний. Тем не менее, почти все либеральные партии Европы одобряют подобные меры. Говорить о преображении либерализма и не упомянуть об этой коллизии – просто издевательство.
В некоторой степени обнадеживает, что господин Богацкий сочувственно отзывается о либеральном консерватизме, характерном для США и англосаксонских стран. Действительно, сегодня среди крупных стран Запада именно Америка наиболее близка к принципам классического либерализма. И относительно прочное положение идеалов свободного рынка в этой стране органично связано с влиятельностью христианской религии и массовым патриотизмом граждан. А Америка 19 века была еще более капиталистической, христианской и патриотичной, более «национал-либеральной», чем сегодняшняя. В этом нет загадки: и у Токвиля, и у Хайека, и у других авторов не раз повторяется мысль, что жесткие правила свободного рынка делают человека более ответственным, дисциплинированным, активным, заставляя больше думать о будущем и серьёзнее относиться к своим отношениям с окружающими. А патернализм и государственная опека, наоборот, поощряют иждивенчество, пассивность, равнодушие к общему делу, стимулируют недальновидное расточительство и моральную безответственность. В последнем мог легко убедиться всякий, кто жил в СССР. Современная Европа страдает от той же самой социалистической болезни.
Таким образом, чем последовательнее осуществлен классический либерализм, тем консервативнее общество. Следовательно, двигаясь к полному освобождению экономики и частного быта от государственного вмешательства, мы получаем шанс преодолеть тот моральный кризис современного мира, о котором пишет Игорь Богацкий. Мы приближаемся к идеализированному образу викторианской Англии, где свобода естественно сочетается с традициями и достойным образом жизни. Увы, автор ищет «национал-либерализм» совсем в другом месте, и Берлин 1938 года вдохновляет его больше, чем Лондон 1860-го. Он довольно сочувственно отзывается о лозунгах Муссолини («всё для государства»), ницшеанстве, доктринах Карла Шмитта и Эрнста Юнгера, корпоративизме, «примате государства над обществом», а также осуждает индивидуализм и предлагает России в качестве новой национальной идеи «идею тотального реванша». Вся эта квази-фашистская риторика ведет в тупик. Либерализм может сочетаться с величием нации и даже с имперской политикой, но вот скрещивать его с идеологией Третьего Рейха – дело заведомо бессмысленное.
Уважаемая редакция журнала!
В 41-м номере «Эксперта» опубликована статья Игоря Богацкого «Призрак новой идеологии». Автор предполагает, что многие проблемы современного мира могут быть разрешены новой идеологией под условным названием «национал-либерализм», которая должна гарантировать индивидуальные права личности, одновременно побуждая граждан к более энергичному и самоотверженному, «витальному» поведению. В общей форме этот тезис, конечно, правилен. Однако примерное изображение контуров данной доктрины получилось у господина Богацкого крайне расплывчатым и провоцирующим весьма опасные трактовки.
Автор говорит о новом понимании либерализма, но даже приблизительно не указывает, в чем же этот новый либерализм должен состоять. Ясно, что мы должны отказаться «от многих либеральных принципов и стандартов, которым следуют Европе». Но от чего конкретно? И есть ли то, от чего отказываться ни в коем случае нельзя? В статье Богацкого не упомянуты ни частная собственность, ни свобода слова, ни верховенство закона, ни фритредерство. Как автор относится к этим ценностям, непонятно, и возникает подозрение, что при конструировании «либерализма нового типа» он готов пожертвовать именно ими – то есть тем, что составляет сущность свободы.
А ведь европейский либерализм действительно необходимо очистить от множества социалистических уродств, наросших за последние полтора века. Сегодняшние европейские «либералы», как правило, проповедуют и реализуют программу, которая в 19 веке считалась бы социалистической. Классический либерализм несовместим с перераспределением доходов и массовыми социальными программами, с государственным контролем над инфраструктурными отраслями, с существованием центральных банков. Подлинно либеральные принципы прямо запрещают чиновникам осуществлять «промышленную политику», субсидировать сельское хозяйство, регулировать «естественные монополии», вводить импортные квоты или ограничивать слияния и поглощения компаний. Тем не менее, почти все либеральные партии Европы одобряют подобные меры. Говорить о преображении либерализма и не упомянуть об этой коллизии – просто издевательство.
В некоторой степени обнадеживает, что господин Богацкий сочувственно отзывается о либеральном консерватизме, характерном для США и англосаксонских стран. Действительно, сегодня среди крупных стран Запада именно Америка наиболее близка к принципам классического либерализма. И относительно прочное положение идеалов свободного рынка в этой стране органично связано с влиятельностью христианской религии и массовым патриотизмом граждан. А Америка 19 века была еще более капиталистической, христианской и патриотичной, более «национал-либеральной», чем сегодняшняя. В этом нет загадки: и у Токвиля, и у Хайека, и у других авторов не раз повторяется мысль, что жесткие правила свободного рынка делают человека более ответственным, дисциплинированным, активным, заставляя больше думать о будущем и серьёзнее относиться к своим отношениям с окружающими. А патернализм и государственная опека, наоборот, поощряют иждивенчество, пассивность, равнодушие к общему делу, стимулируют недальновидное расточительство и моральную безответственность. В последнем мог легко убедиться всякий, кто жил в СССР. Современная Европа страдает от той же самой социалистической болезни.
Таким образом, чем последовательнее осуществлен классический либерализм, тем консервативнее общество. Следовательно, двигаясь к полному освобождению экономики и частного быта от государственного вмешательства, мы получаем шанс преодолеть тот моральный кризис современного мира, о котором пишет Игорь Богацкий. Мы приближаемся к идеализированному образу викторианской Англии, где свобода естественно сочетается с традициями и достойным образом жизни. Увы, автор ищет «национал-либерализм» совсем в другом месте, и Берлин 1938 года вдохновляет его больше, чем Лондон 1860-го. Он довольно сочувственно отзывается о лозунгах Муссолини («всё для государства»), ницшеанстве, доктринах Карла Шмитта и Эрнста Юнгера, корпоративизме, «примате государства над обществом», а также осуждает индивидуализм и предлагает России в качестве новой национальной идеи «идею тотального реванша». Вся эта квази-фашистская риторика ведет в тупик. Либерализм может сочетаться с величием нации и даже с имперской политикой, но вот скрещивать его с идеологией Третьего Рейха – дело заведомо бессмысленное.
